![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Может показаться, что я и баба всегда ссорились и портили друг-другу жизнь. Правду сказать, так оно и было: мы состояли в постоянной холодной войне, с недолгими периодами оттепели. Чаще всего оттепель начиналась в моём корыстном сердце. Овладевая разумом и подавляя волю, сердце волновалось и начинало обихаживать бабу, оказывая ей мелкие услуги и наполняя вежливостью обращение к ней. Корысть чаще всего состояла в желании полностью скинуть на неё вечернее укладывание вверенного дошкольника. Баба очень не любила такие заходы, и сопротивлялась всем своим неуживчивым характером, обещая всяческие запреты, лишения и мелкие вероломства. В ход шли отказы смотреть запланированные «Что? Где? Когда?», клятвы не солить помидоры и не замалчивать перед мамой поздние приходы домой после кружков. Иногда я долго не раздумывая приносила в жертву всё, лишь бы сбежать, ставя бабу в тупик. Реже я наступала на горло собственному упрямству и делила с ней обязанность старшинства в доме.
Подличая, я оставляла бабу укладывать братца спать, а сама уходила в единственном направлении, к маме на спектакль. До Одесского Театра Музкомедии идти было всего 20 минут быстрым шагом, до служебного входа – 17. Приходила я обычно на середине спектакля, в зависимости от продолжительности оного, находила где-нибудь место, чаще всего в ложе, и смотрела в сотый раз на музыкантов – сверху, декорации – вблизи, на хор и балет – охватывая всех разом, на актёров – находясь почти на сцене, - совсем не так, как на рутинных или новых, постановочных репетициях. Я вслушивалась в номера музыкальные и заигрывала со всеми попавшими под всплеск гормонов молодыми людьми невинно, но искренне, не вспоминая почти никогда ни о ком дольше вечера. Потом в антракте, опережая финальный аккорд, исчезала в служебной двери и коридорами пробиралась к выходу из оркестровой ямы. Встречала маму или, теряя терпение, сама заползала в яму и там уже являла непослушание и радость одновременно. Мама, по-моему, совершенно не сердилась, откладывала инструмент и мы вместе шли на служебное крыльцо посидеть и посплетничать со остальными «игроками в комедию». После спектакля я брала маму «под крендель» и мы не спеша шли домой, иногда прихватив виолончель с собой, и болтали о мечтах и о том, как было бы хорошо, если бы мечты сбылись. Мечты были, в основном, о путешествиях и о обустроенном быте. Может быть поэтому я больше всего на свете люблю путешествовать и возвращаться в благую цивилизацию?
Придя с мамой домой, я старалась не попадаться бабе на глаза, прошмыгивая в свою комнату; с утра задерживалась, пока она не уходила на работу, или, наоборот, спешила слинять в школу.
В случае, когда моя совесть одерживала верх над порывом сорваться и убежать в романтику вечернего театра, я помогала бабе справиться с маленьким упрямцем, задабривая его и читая сказки. Однажды мы о чём-то поспорили с младшеньким на десять сказок. Если выигрывал он, то я должна была прочесть ему десять сказок, за раз! Мой выигрыш был скромнее: я получала отгул от десяти сказок, или проще, десять вечеров подряд я сказки не читала, но слушала их в братцевом исполнении "по картинкам". Что вы думаете? Нет, честно? Я проиграла. Невероятно, но пришлось таки читать десять сказок подряд. На восьмой я стала сипеть, десятую я дочитывала шёпотом. Пока я читала, баба мыла посуду и прибиралась на кухне. Потом мы с ней ждали маму с работы вместе. В эти-то полтора-два часа и происходило, наконец, человеческое общение между нами. Мы даже шутили и передразнивали любя друг-друга. Смеялись над незадачливостью маминых несостоявшихся «прожектов», как называла баба скоропалительные на вид затеи мамы. Например, разменять нашу голубятню-квартиру в центре Одессы на трёхкомнатную квартиру в центре Новосибирска. Или отправиться на заработки в Германию, на лето, играя на площадях вальсы и питаясь добротой хозяев в площадных харчевнях.
Так и в тот самый раз, ожидая скрипа двери наружной, деревянной и глухой, без окошка, мы пялились на внутреннюю, металлическую, с большими окнами, отделяющую кухню от сеней; трепались и раздумывали, что нам привезёт мама с гастролей. Не знаю, что именно загадывала баба, я при любом удобном случае, надеялась, что мама привезёт мужа или, на худой конец, известие, что она выходит замуж. Посудите сами, каждый встречный мужчина, одаривший маму улыбкой или уступивший дорогу в лифте в театре или на гастролях же, каждый, кто подавал маме руку из автобуса, когда театр выезжал как институт на поля, на виноградные фермы, каждый, кто угощал её за дружеским столом, передавая пирожное или тарелку с сыром, немедленно превращался в моём воображении в отчима и верного спутника жизни моей мамы, порядочного, весёлого и любящего меня с братом. В конце-концов, наша жизнь моментально улучшится и кто-нибудь да будет ловить тот самый зов о бытовой или душевной помощи. Крик, разбивающийся о мою закрытую дверь будет перехвачен заботливой и твёрдой рукой, которая попутно подаст бабе газету и стул и, обратившись по имени-отчеству, отберёт вечную тряпку для мытья посуды и вообще помоет посуду сама, единолично, невзирая на ледяную воду из-под крана.
Мама зашла, как всегда неожиданно, застав нас с бабой на полуслове, раскрыв глаза и чуть повернув голову налево, будто загадывая шараду о том, где она летала и что несёт в волшебном заплечном сундучке. Я сидела, заворожённая, пока меня грубовато не толкнула баба с фразой «помоги матери, что замерла как соляной столб?!» Спохватываясь, я поспешила к маме, споткнувшись о неубранные же мною туфли и тапки у полки обувной, стоявшей у дверей в комнату, под петлёй крючка-же, аккурат напротив туалета. Мы все рассмеялись, я приподнялась и обняла маму, удивившись, как она пахнет далями невиданными, будто звёздными ветрами. Помогла снять плащ вечный, бежевый, с отрезной кокеткой на груди и крупными пуговицами, - я повесила его на вешалку, напротив плиты, справа от зеркала.
У вас никогда не было аппарата Морзе? Игрушечного или настоящего? У нас было простое, игрушечное, устройство: коробочка с батарей снизу и маленьким молоточком с рукояткой, к концу которого подведён проводок из батарейки. Другой проводок, с противоположным знаком, подведён к наковаленке. Недолгий контакт молоточка с наковаленкой рождает сигнал, как поцелуй противоположностей, пронзительный и ёмкий. Чуть задержатся они в объятиях друг-друга – и будет «тире», клюнут же сухо друг-друга и – «точка». Каждая буква алфавита состоит из комбинации от двух до пяти слияний.
Устройство исправно работало, две маленькие красные коробочки с чёрными рукоятками, как две божьи коровки, на спинках которых была выцарапана Морзянка. Передавали божьи коробки, как я их называла, эти сигналы посредством двух проводов, белого и красного. Мама купила их в Центральном универмаге чтобы разнообразить нашу жизнь в ту весну, когда она получила квартиру тёти Наташи. «Маленькую» комнату срочно драили и немного приводили в порядок, чтобы сдать на лето, но я могла бегать туда и пробовать посылать маме всяческую «морозь» как мы именовали полные ошибок и нелепиц фразы посредством этих двух коробочек. На лето я уехала в лагерь, а когда вернулась в августе, эти коробочки уже куда-то была убраны, да так далеко, что я никогда больше в жизни их не встречала. И не вспомнила бы о них, коли случай не напомнил.
Окончание
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Может показаться, что я и баба всегда ссорились и портили друг-другу жизнь. Правду сказать, так оно и было: мы состояли в постоянной холодной войне, с недолгими периодами оттепели. Чаще всего оттепель начиналась в моём корыстном сердце. Овладевая разумом и подавляя волю, сердце волновалось и начинало обихаживать бабу, оказывая ей мелкие услуги и наполняя вежливостью обращение к ней. Корысть чаще всего состояла в желании полностью скинуть на неё вечернее укладывание вверенного дошкольника. Баба очень не любила такие заходы, и сопротивлялась всем своим неуживчивым характером, обещая всяческие запреты, лишения и мелкие вероломства. В ход шли отказы смотреть запланированные «Что? Где? Когда?», клятвы не солить помидоры и не замалчивать перед мамой поздние приходы домой после кружков. Иногда я долго не раздумывая приносила в жертву всё, лишь бы сбежать, ставя бабу в тупик. Реже я наступала на горло собственному упрямству и делила с ней обязанность старшинства в доме.
Подличая, я оставляла бабу укладывать братца спать, а сама уходила в единственном направлении, к маме на спектакль. До Одесского Театра Музкомедии идти было всего 20 минут быстрым шагом, до служебного входа – 17. Приходила я обычно на середине спектакля, в зависимости от продолжительности оного, находила где-нибудь место, чаще всего в ложе, и смотрела в сотый раз на музыкантов – сверху, декорации – вблизи, на хор и балет – охватывая всех разом, на актёров – находясь почти на сцене, - совсем не так, как на рутинных или новых, постановочных репетициях. Я вслушивалась в номера музыкальные и заигрывала со всеми попавшими под всплеск гормонов молодыми людьми невинно, но искренне, не вспоминая почти никогда ни о ком дольше вечера. Потом в антракте, опережая финальный аккорд, исчезала в служебной двери и коридорами пробиралась к выходу из оркестровой ямы. Встречала маму или, теряя терпение, сама заползала в яму и там уже являла непослушание и радость одновременно. Мама, по-моему, совершенно не сердилась, откладывала инструмент и мы вместе шли на служебное крыльцо посидеть и посплетничать со остальными «игроками в комедию». После спектакля я брала маму «под крендель» и мы не спеша шли домой, иногда прихватив виолончель с собой, и болтали о мечтах и о том, как было бы хорошо, если бы мечты сбылись. Мечты были, в основном, о путешествиях и о обустроенном быте. Может быть поэтому я больше всего на свете люблю путешествовать и возвращаться в благую цивилизацию?
Придя с мамой домой, я старалась не попадаться бабе на глаза, прошмыгивая в свою комнату; с утра задерживалась, пока она не уходила на работу, или, наоборот, спешила слинять в школу.
В случае, когда моя совесть одерживала верх над порывом сорваться и убежать в романтику вечернего театра, я помогала бабе справиться с маленьким упрямцем, задабривая его и читая сказки. Однажды мы о чём-то поспорили с младшеньким на десять сказок. Если выигрывал он, то я должна была прочесть ему десять сказок, за раз! Мой выигрыш был скромнее: я получала отгул от десяти сказок, или проще, десять вечеров подряд я сказки не читала, но слушала их в братцевом исполнении "по картинкам". Что вы думаете? Нет, честно? Я проиграла. Невероятно, но пришлось таки читать десять сказок подряд. На восьмой я стала сипеть, десятую я дочитывала шёпотом. Пока я читала, баба мыла посуду и прибиралась на кухне. Потом мы с ней ждали маму с работы вместе. В эти-то полтора-два часа и происходило, наконец, человеческое общение между нами. Мы даже шутили и передразнивали любя друг-друга. Смеялись над незадачливостью маминых несостоявшихся «прожектов», как называла баба скоропалительные на вид затеи мамы. Например, разменять нашу голубятню-квартиру в центре Одессы на трёхкомнатную квартиру в центре Новосибирска. Или отправиться на заработки в Германию, на лето, играя на площадях вальсы и питаясь добротой хозяев в площадных харчевнях.
Так и в тот самый раз, ожидая скрипа двери наружной, деревянной и глухой, без окошка, мы пялились на внутреннюю, металлическую, с большими окнами, отделяющую кухню от сеней; трепались и раздумывали, что нам привезёт мама с гастролей. Не знаю, что именно загадывала баба, я при любом удобном случае, надеялась, что мама привезёт мужа или, на худой конец, известие, что она выходит замуж. Посудите сами, каждый встречный мужчина, одаривший маму улыбкой или уступивший дорогу в лифте в театре или на гастролях же, каждый, кто подавал маме руку из автобуса, когда театр выезжал как институт на поля, на виноградные фермы, каждый, кто угощал её за дружеским столом, передавая пирожное или тарелку с сыром, немедленно превращался в моём воображении в отчима и верного спутника жизни моей мамы, порядочного, весёлого и любящего меня с братом. В конце-концов, наша жизнь моментально улучшится и кто-нибудь да будет ловить тот самый зов о бытовой или душевной помощи. Крик, разбивающийся о мою закрытую дверь будет перехвачен заботливой и твёрдой рукой, которая попутно подаст бабе газету и стул и, обратившись по имени-отчеству, отберёт вечную тряпку для мытья посуды и вообще помоет посуду сама, единолично, невзирая на ледяную воду из-под крана.
Мама зашла, как всегда неожиданно, застав нас с бабой на полуслове, раскрыв глаза и чуть повернув голову налево, будто загадывая шараду о том, где она летала и что несёт в волшебном заплечном сундучке. Я сидела, заворожённая, пока меня грубовато не толкнула баба с фразой «помоги матери, что замерла как соляной столб?!» Спохватываясь, я поспешила к маме, споткнувшись о неубранные же мною туфли и тапки у полки обувной, стоявшей у дверей в комнату, под петлёй крючка-же, аккурат напротив туалета. Мы все рассмеялись, я приподнялась и обняла маму, удивившись, как она пахнет далями невиданными, будто звёздными ветрами. Помогла снять плащ вечный, бежевый, с отрезной кокеткой на груди и крупными пуговицами, - я повесила его на вешалку, напротив плиты, справа от зеркала.
У вас никогда не было аппарата Морзе? Игрушечного или настоящего? У нас было простое, игрушечное, устройство: коробочка с батарей снизу и маленьким молоточком с рукояткой, к концу которого подведён проводок из батарейки. Другой проводок, с противоположным знаком, подведён к наковаленке. Недолгий контакт молоточка с наковаленкой рождает сигнал, как поцелуй противоположностей, пронзительный и ёмкий. Чуть задержатся они в объятиях друг-друга – и будет «тире», клюнут же сухо друг-друга и – «точка». Каждая буква алфавита состоит из комбинации от двух до пяти слияний.
Устройство исправно работало, две маленькие красные коробочки с чёрными рукоятками, как две божьи коровки, на спинках которых была выцарапана Морзянка. Передавали божьи коробки, как я их называла, эти сигналы посредством двух проводов, белого и красного. Мама купила их в Центральном универмаге чтобы разнообразить нашу жизнь в ту весну, когда она получила квартиру тёти Наташи. «Маленькую» комнату срочно драили и немного приводили в порядок, чтобы сдать на лето, но я могла бегать туда и пробовать посылать маме всяческую «морозь» как мы именовали полные ошибок и нелепиц фразы посредством этих двух коробочек. На лето я уехала в лагерь, а когда вернулась в августе, эти коробочки уже куда-то была убраны, да так далеко, что я никогда больше в жизни их не встречала. И не вспомнила бы о них, коли случай не напомнил.
Окончание
◾ Tags:
