nmuffles ◾ ◾ Дети по телефону

Часть 1
Часть 2
Часть 3

Случайные неологизмы, смешные обороты речи и словечки, присущие всякому, кто держит на руках крохотного мальчика или девочку, касаясь щекой пуха их голов и поспешно подставляя пальцы под их цепкое хватание, сиюминутное и ненадёжное, приживались и видоизменяли не только нашу речь, но и наши новые роли в трёх комнатах и двух кухнях. Бумажные пакеты череды из аптеки, нагретые одновременно три чайника воды, с трудом добытые салазки для купания и не менее чудная ванночка с круглым изголовьем и отсутствием такой уместной пробки-затычки в донце! Купание – через день, потому что бабушка работала посменно через день: понедельник, среда и пятница – по утрам, а вторник и четверг по вечерам. Следующая неделя была в точности наоборот, и так оно и крутилось.

Купание младенца, такая предвкушаемая процедура семейная, всегда была хлопотным событием, требующим и несмотря ни на какие передряги дня, вбирающим, втягивающим без спроса всё то доброе и ласковое, оставшееся во всех нас после рабочего дня: маминого, в оркестровой яме, бабушкиного в кардиологическом кабинете поликлиники и моего: школьного, с кружками и секциями после уроков.. К концу суетного события братец, оголодавший и уставший от внимания всея вселенной, начинал жаловаться и требовать положенное молоко.

Ел маленький мальчик наш жадно и быстро. Казалось, убывающее из бутылки молоко моментально преобразовывалось в капельки пота, бисером покрывавших его широкий лобик и широкий же носик, -- крохотные, настоящие и недовольно хмурившиеся и морщившиеся как только молоко заканчивалось в бутылке. Бабушка или мама спешно несли другую – ужинал, как и завтракал, обедал, полдничал и полуночничал наш новый барин со знанием дела и всегда двумя бутылками смеси. Приближённые к телу и делу, мама и мама её, будто Богородица и Св. Анна всегда отражали свечение исходившее от занятого делом младенца, скоро и часто улыбались, радуясь собственному вкладу в спокойствие и негу мальчика, наслаждаясь тишиной завершающегося дня. Я в это время опорожняла ванночку, вдруг такую нелепую, обрамлявшую желтоватый, не успевший остыть прудик раствора череды. Три с половиной белых, пластмассовых ведра, чайники на место; мокрая тряпка, стянутое полотно с салазок и полотенце с пелёнкой вывешивались на прохладный весенний ветер. Однажды я заметила, как внизу, у нашей лестницы на второй этаж веранды, две соседки смотрели на меня и скорбно качали головами. Взгляды их укоризненно тянулись ко мне, я тянулась к верёвкам, натянутым равнобедренным, разъехавшимся острыми углами треугольником. Скорбницы приветливо и жалостливо улыбнулись мне, как порабощённой сиротке империализма, я смекнула в чём дело и помахала им рукой, как бы приветствуя прогрессивное человечество. Соседки растворились в сумерках. Возвращалась я с балкона тихонечко, радуясь, что все разбежались по местам, и можно забить на всё наконец и пойти читать.

Я долго не могла осилить «Баба» в адрес бабушки, но маленький мальчик искал глазами а позже и показывал по надоедливому требованию именно этого человека по «имени» Баба, сделав свои первые три шага в первый день рожденья именно на руки «к бабе», а потом и мама стала звать её так, снеся все возражения фразой «бабушки продают семечки, а «Бабой» зовут бабку внуки». Мама была непререкаемым авторитетом всего, что касалось устной и письменной речи. «Литературная Газета», «Новый Мир», «Аврора» и прочие печатные издания почитавшие слово регулярно сыпались нам на головы с изнемогавшей полки над обеденным столом, на маминой кухне.

В те дни, когда баба работала по вечерам я нередко отправлялась к ней в поликлинику часам к восьми, чтобы забрать продукты. Поликлиника была от нас в двадцати минутах ходьбы или в трёх троллейбусных остановках. Эти продукты она покупала в ближайшем универсаме по дороге на работу или в перерыве. Иногда, отстояв почётную очередь исключительно среди равных медработников, на первом этаже близ лаборатории, баба получала в обмен на дензнаки лоток яиц или свежее мясо, а то вишнёвый компот, две банки, зимой! Сметану и молоко я покупала часто на развес, несясь с бидоном в один из ближайших молочных с утречка летом или, реже в будни до школы. Опоздание к окошку развесного продукта оборачивалось покупкой бутылок и баночек. В этом тоже была своя прелесть: тару можно было сдать и на мелочь купить того же молока, придя пораньше в следующий раз. Булочная была на углу, в полквартале от нашего двора. Самые вкусные рогалики длиной от моего запястья до локтя, по шесть копеек, разгружались в семь часов утра из грузовика. Я брала пять штук на тридцать копеек, и за оставшиеся от грязно-жёлтого рубля – две игрушечные на вид буханки белкового хлеба для бабы, по двенадцать копеек каждая, полбуханки серого круглого хлеба, с кисловатой корочкой за двадцать две или половину «ромашки» - белого каравайчика с рифлёной коркой по кругу за тридцать четыре копейки. Сдача ссыпалась в «грибок»-копилку, откуда тратилась на хлеб же или на молочное. Пару лет подряд, в каникулы, я наносила визит молочной кухне, для покупки творога и кефира для младенца. По выходным пару раз в несколько недель я отправлялась на Привоз за картошкой, луком и помидорами. Остальные продукты мне не доверяли по причине профнепригодности младого возраста.

Чем старше я становилась, тем больше я радовалась наличию младшего брата. Он не давал передохнуть ни мозгам ни телу маменьки и бабы, то требуя своего настойчиво и громко, круша стаканы и терпение, то уходя из детского сада самовольно и поджигая сараи. Шутка ли! Пожарная машина еле влезла в наш двор, съёжившийся от страха и высыпавших соседей, даже таких древних, что все позабыли как их зовут. Такого столпотворения двор не видел даже тогда, когда забредший пьяный чувак решил прогуляться по крыше нашего двора, местами прохудившейся, местами вполне готовой задержать его падение.

Черёд моего школьного дневника, разбросанной обуви у обувного шкафа или грязных полов, покрытых моей ленью, полного мусорного ведра, съеденной банки капусты кислой или поредевшего плова, уступали место куда более насущным делам и решениям.

Школа была у нас с углублением в немецкий, и уроки оканчивались поздно, мозги нагревались и плавились, считая не минуты, - эоны до звонка. Придя домой, я обычно шла в очередное учебное заведение внеклассного типа. По возвращению либо забегала к бабе на работу, оттягивая момент появления дома, либо приходила домой и ретировалась в свою комнату. Конечно же меня призывали к обязанностям и ответу за отлынивание от оных. Их было не очень много, но достаточно, чтобы дурная отметка или вовремя не внесённая лепта в домохозяйство рушила шаткое общее благодушие.

Ото всех своих обязанностей я старалась отделаться или отделаться поскорее, да и дневник был не самый удручающим элементом моего портрета до поры до времени. Этому моменту не место в набирающем размер рассказе, посему я не буду рассказывать о том, что однажды случилось с дневником, и почему он оказался в дураках на всю оставшуюся жизнь.

Продолжение