![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Часть 1
Часть 2
Иногда на меня нападал подростковый жор среди ночи. Нападал он не оттого, что я мешки во сне ворочала, а, чаще всего во время чтива какого-то. Само по-себе полуночное чтение мало отвлекало бабушку от сна, но моя реакция на прочитанное, а чаще всего это был смех в голос, будило её, трудягу, и она, повернувшись сутулой спиной к полоске света из моей комнаты, громко частила меня, удаляясь в нарушенный храп.
Случись так, что я шла на поводу у собственного желудка и, крадучись, поскрипывала половицей-другой, пробиралась на кухню, на пути назад меня ждало душераздирающее зрелище. Не менее бесшумно, бабушка вылезала из потревоженного сна и, взяв мухобойку, железный прут, обёрнутый резиной с квадратной лепёшкой на конце, застывала у двери из комнаты в кухню. Пару раз я всё же попадалась на небольших размеров привидение, моментально попадавших мне по башке мухобойкой, отчего миска с добычей звонко падала на пол, разбрызгивая и рассыпая содержимое по нам обеим, на пол. Я закрывала руками голову и лицо и истерически хохотала, не в силах сдержать момент, достойный сцены Федерико Феллини. Разумеется, я потом включала свет, и, сгорая от стыда быстренько всё собирала, семеня в свою комнату. Я даже быстренько тушила свет, пока бабушка, полыхая лицом в негодовании посылала проклятия всему моему роду, опрометчиво позабыв, что я, как ни крути, была прямым отростком её собственного рода. Думаю, что не древо генеалогическое, а слепую кишку имела в виду бабуля моя, разбирая все черты моего гнусного характера.
Однажды я решила сыграть злую шутку. Успешно вытащив из холодильника полуночную трапезу, я, двигаясь шёпотом, накинула тот самый крючок со стороны кухни, на дверь. Не дыша, вылезла через входную дверь, аккуратно прикрыв её, не запирая на ключ и, на четвереньках проползла под окнами бабушки, по веранде-коридору, к своему окну, - оно было последним в ряде окон нашей сдвоенной квартиры. Это была блестящая операция, которая, правда, стоила мне града ругательств и, в конце-концов, разбуженной мамой вкупе со всем остальным двором. Бабушка принимала корвалол, я стирала со стен своей комнаты баклажанную икру и выковыривала из половиц осколки тарелки. Сосиска, которую я успела заглотнуть, прочно устроилась поперёк моего горла. После этого случая я прекратила набеги на холодильник ночью, боясь, что бабушку хвтатит-таки инфаркт или она меня убьёт своей мухобойкой в следующем броске.
Прежде чем я продолжу написанное, чувствую, что должна внести поправку в адресовании главной героини. Слово «бабушка», как и слово «бабуля» ушло в одночасье из нашей одесской квартиры с рождением моего младшего брата. Как многие младенцы, он удостаивался неустанной болтовни, сопровождающей все его бодрствующие минуты и часы. Описывая происходящий сумасшедший дом вокруг него, моя маменька рассказывала новоиспечённому члену семьи всё обо всём, называя героев и места действий, дабы новорожденный не потерялся, наверное. Рот у маменьки не закрывался. Спустя многие годы, когда родились мои собственные дети, я ощутила сильнейшее дежа вю, беспрестанно разговаривая с бессловесными разумными существами, и слыша как бы со стороны этот поток сознания, едва ли наполненный высоким смыслом. Мне кажется, что маменька, как и я в своё время, не столько посвящала сына в события, сколько напоминала своему собственному ново-родившему разуму о том, посреди чего и среди кого она находится. Разумеется, чтобы не заблудиться. Стараясь вместить в свой словесный поток как можно больше знаков речи, слова эти мама сокращала до условно-необходимых. Сюсюканье наложило бы неподъёмный временной налог на безостановочный репортаж с места событий, посему речь родительницы была проста, ясна и тороплива. Обыденность и рутинное повторение были недостатками этих монологов. Как знать, не это ли есть проявлением стабильности и уверенности в завтрашнем дне в любой семье, осенённой новой жизнью? Все нежные слова, образованные от слова «бабушка» улеглись в ёмкое и звонкое «баба».
«Бабой» до того непамятного дня я звала другую бабушку, «бабу Тоню», маму своего папы. Антонина Ивановна была моей первой бабушкой, вынянчившей меня, пишущей мне письма в Одессу из Сибири после развода родителей. Несколько раз в год, я вытаскивала из почтового ящика адресованный мне конверт, вскрывала его и всякий раз начинала читать письмо словами «Здраствуй дарагая моя внученька Соничка». Баба Тоня, окончившая три класса церковно-приходской школы, сирота из приюта, любила меня так крепко и истово, что внукам от нелюбимой третьей жены своего младшего сына не находилось места в её письмах, хотя она и нянчила их с рождения, как меня, переехав в квартиру к сыну, как положено няне. Единственный раз, когда Баба Тоня упомянула старшего из них двоих, Андрея, в одном из своих последних писем, была строчка, в которой она сообщила, что Андрей очень похож на меня, только глаза другие.
Я могла увидеть Бабу Тоню незадолго до её кончины, когда мы с мамой съездили на прослушивание в Новосибирск, с заездом в Томск. Баба Тоня жила в то время уже в Томске, где, собственно, и жила в свободное от вынянчивания малолетних внуков, в доме. По непонятным мне причинам, мой папа не дал нам встретиться, мне – 13-летней и моей 83-летней Бабе Тоне. Папа отбил телеграмму в Новосибирск, «до востребования», уведомив нас, что его мать в больнице. Из больницы она вернулась «как будто и не болела», по её словам в письме, и прожила ещё больше года, но я последний раз виделась с ней в шестилетнем возрасте. В Новосибирск и Томск мы ездили во время моих школьных каникул, оставив братца на попечение бабушки, в Одессе. То есть, в садике, конечно, но вечерами, я думаю, они хорошо проводили время. Всё детство, на дурацкий вопрос «ты чей?», мальчик отвечал «я – бабин», и всегда на выбор с кем он хочет идти за ручку, он неизменно отвечал «с бабом».
«Бабушка Дорушка» была мамой моей мамы, Атлантом нашего бытия одесского, поневоле принявшая к себе свою дочь, вернувшуюся из Сибири после развода, с ребёнком и потом ещё одним ребёнком.
До окончательного и бесповоротного момента падения на голову Бабушки Дорушки, мы навещали её каждое лето, греясь и нежась на побережье одесском, вдыхая тепло и влагу морского климата и обливаясь соком персиков и груш. Именно «Бабушкой Дорушкой» я называла её, романтизируя и стараясь угодить, «потрафить», будто зарабатывала кредит на будущее. Ласковое «Дорушка» отпало, когда романтика визитов сменилась прозой совместного проживания. Наши с бабушкой отношения заслуживают отдельного описания. Это будет в другом рассказе, где маленькая я буду лишь оттенком портрета моей бабушки Доры.
Продолжение
Часть 2
Иногда на меня нападал подростковый жор среди ночи. Нападал он не оттого, что я мешки во сне ворочала, а, чаще всего во время чтива какого-то. Само по-себе полуночное чтение мало отвлекало бабушку от сна, но моя реакция на прочитанное, а чаще всего это был смех в голос, будило её, трудягу, и она, повернувшись сутулой спиной к полоске света из моей комнаты, громко частила меня, удаляясь в нарушенный храп.
Случись так, что я шла на поводу у собственного желудка и, крадучись, поскрипывала половицей-другой, пробиралась на кухню, на пути назад меня ждало душераздирающее зрелище. Не менее бесшумно, бабушка вылезала из потревоженного сна и, взяв мухобойку, железный прут, обёрнутый резиной с квадратной лепёшкой на конце, застывала у двери из комнаты в кухню. Пару раз я всё же попадалась на небольших размеров привидение, моментально попадавших мне по башке мухобойкой, отчего миска с добычей звонко падала на пол, разбрызгивая и рассыпая содержимое по нам обеим, на пол. Я закрывала руками голову и лицо и истерически хохотала, не в силах сдержать момент, достойный сцены Федерико Феллини. Разумеется, я потом включала свет, и, сгорая от стыда быстренько всё собирала, семеня в свою комнату. Я даже быстренько тушила свет, пока бабушка, полыхая лицом в негодовании посылала проклятия всему моему роду, опрометчиво позабыв, что я, как ни крути, была прямым отростком её собственного рода. Думаю, что не древо генеалогическое, а слепую кишку имела в виду бабуля моя, разбирая все черты моего гнусного характера.
Однажды я решила сыграть злую шутку. Успешно вытащив из холодильника полуночную трапезу, я, двигаясь шёпотом, накинула тот самый крючок со стороны кухни, на дверь. Не дыша, вылезла через входную дверь, аккуратно прикрыв её, не запирая на ключ и, на четвереньках проползла под окнами бабушки, по веранде-коридору, к своему окну, - оно было последним в ряде окон нашей сдвоенной квартиры. Это была блестящая операция, которая, правда, стоила мне града ругательств и, в конце-концов, разбуженной мамой вкупе со всем остальным двором. Бабушка принимала корвалол, я стирала со стен своей комнаты баклажанную икру и выковыривала из половиц осколки тарелки. Сосиска, которую я успела заглотнуть, прочно устроилась поперёк моего горла. После этого случая я прекратила набеги на холодильник ночью, боясь, что бабушку хвтатит-таки инфаркт или она меня убьёт своей мухобойкой в следующем броске.
Прежде чем я продолжу написанное, чувствую, что должна внести поправку в адресовании главной героини. Слово «бабушка», как и слово «бабуля» ушло в одночасье из нашей одесской квартиры с рождением моего младшего брата. Как многие младенцы, он удостаивался неустанной болтовни, сопровождающей все его бодрствующие минуты и часы. Описывая происходящий сумасшедший дом вокруг него, моя маменька рассказывала новоиспечённому члену семьи всё обо всём, называя героев и места действий, дабы новорожденный не потерялся, наверное. Рот у маменьки не закрывался. Спустя многие годы, когда родились мои собственные дети, я ощутила сильнейшее дежа вю, беспрестанно разговаривая с бессловесными разумными существами, и слыша как бы со стороны этот поток сознания, едва ли наполненный высоким смыслом. Мне кажется, что маменька, как и я в своё время, не столько посвящала сына в события, сколько напоминала своему собственному ново-родившему разуму о том, посреди чего и среди кого она находится. Разумеется, чтобы не заблудиться. Стараясь вместить в свой словесный поток как можно больше знаков речи, слова эти мама сокращала до условно-необходимых. Сюсюканье наложило бы неподъёмный временной налог на безостановочный репортаж с места событий, посему речь родительницы была проста, ясна и тороплива. Обыденность и рутинное повторение были недостатками этих монологов. Как знать, не это ли есть проявлением стабильности и уверенности в завтрашнем дне в любой семье, осенённой новой жизнью? Все нежные слова, образованные от слова «бабушка» улеглись в ёмкое и звонкое «баба».
«Бабой» до того непамятного дня я звала другую бабушку, «бабу Тоню», маму своего папы. Антонина Ивановна была моей первой бабушкой, вынянчившей меня, пишущей мне письма в Одессу из Сибири после развода родителей. Несколько раз в год, я вытаскивала из почтового ящика адресованный мне конверт, вскрывала его и всякий раз начинала читать письмо словами «Здраствуй дарагая моя внученька Соничка». Баба Тоня, окончившая три класса церковно-приходской школы, сирота из приюта, любила меня так крепко и истово, что внукам от нелюбимой третьей жены своего младшего сына не находилось места в её письмах, хотя она и нянчила их с рождения, как меня, переехав в квартиру к сыну, как положено няне. Единственный раз, когда Баба Тоня упомянула старшего из них двоих, Андрея, в одном из своих последних писем, была строчка, в которой она сообщила, что Андрей очень похож на меня, только глаза другие.
Я могла увидеть Бабу Тоню незадолго до её кончины, когда мы с мамой съездили на прослушивание в Новосибирск, с заездом в Томск. Баба Тоня жила в то время уже в Томске, где, собственно, и жила в свободное от вынянчивания малолетних внуков, в доме. По непонятным мне причинам, мой папа не дал нам встретиться, мне – 13-летней и моей 83-летней Бабе Тоне. Папа отбил телеграмму в Новосибирск, «до востребования», уведомив нас, что его мать в больнице. Из больницы она вернулась «как будто и не болела», по её словам в письме, и прожила ещё больше года, но я последний раз виделась с ней в шестилетнем возрасте. В Новосибирск и Томск мы ездили во время моих школьных каникул, оставив братца на попечение бабушки, в Одессе. То есть, в садике, конечно, но вечерами, я думаю, они хорошо проводили время. Всё детство, на дурацкий вопрос «ты чей?», мальчик отвечал «я – бабин», и всегда на выбор с кем он хочет идти за ручку, он неизменно отвечал «с бабом».
«Бабушка Дорушка» была мамой моей мамы, Атлантом нашего бытия одесского, поневоле принявшая к себе свою дочь, вернувшуюся из Сибири после развода, с ребёнком и потом ещё одним ребёнком.
До окончательного и бесповоротного момента падения на голову Бабушки Дорушки, мы навещали её каждое лето, греясь и нежась на побережье одесском, вдыхая тепло и влагу морского климата и обливаясь соком персиков и груш. Именно «Бабушкой Дорушкой» я называла её, романтизируя и стараясь угодить, «потрафить», будто зарабатывала кредит на будущее. Ласковое «Дорушка» отпало, когда романтика визитов сменилась прозой совместного проживания. Наши с бабушкой отношения заслуживают отдельного описания. Это будет в другом рассказе, где маленькая я буду лишь оттенком портрета моей бабушки Доры.
Продолжение
◾ Tags:
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
(no subject)
ты молодец, что решила это написать
(no subject)
мне так приятно, что ты читаешь, искренне. ты кажешься мне таким "своим" человеком, что будучи мало знакомой с тобой, не требуется никаких пояснений и сносок.
(no subject)
(no subject)
спасибо большое.
Маааааленькая орфогра.
Сделать что? "Не заблудитЬся".
Re: Маааааленькая орфогра.