![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
не получается кратко. держите меня семеро пристегните ремни!
Часть 1
Возвращаясь из очередных гастролей, маменька моя всякий раз привозила какую-то диковину, а то и несколько.
Наша кухня была двойной: «бабушкина» часть, служившая прихожей, кухней, и туалетом, и «мамина» часть, служившая обеденным столом, детскими купаниями, прачечной, главной «избой-читальней» и политинформационным пятачком. Бабушкина и Мамина кухни разделялись тяжеленной деревянной дверью, подвешенной на рельсу. Проём дверной был вырублен спустя пару лет после того, как мама завладела квартирой нашей соседки, тёти Наташи. У соседки была трёхцветная кошка и свой закуток веранды, огороженный высокой стеной с дверью. Туалета у соседки не было
, она пользовалась дворовым, как мама моя, вплоть до побега в Винницкое музыкальное училище, как её мама и бабушка – вплоть до того самого побега.
Тётя Наташа ушла в лучший из миров когда я пошла в первый класс. Маме несказанно повезло получить право проживания в этой квартире, смежной с квартирой её мамы, моей бабушки. Половицы под дверью были перпендикулярны половицам в обеих кухнях и выгодно отличались светлым цветом. Некрашеные, крепкие доски выглядели неуместно красиво между двумя кухнями. Будто мост под Дамокловым мечом двери, этот деревянный квадрат раздвигал возможности и сближал скандалы нашей ячейки общества.
Роль «малой избы читальни» исполнял туалет, краеугольный камень пространства бабушкиной кухни. Он представлял собой белую прямоугольную коробку с дверью, награждённой щеколдой изнутри. В стенке напротив двери, в двадцати сантиметрах от потолка туалета, было вырезано игривого размера окошко. Окошко исполняло двоякую роль: «луча света в тёмном царстве» и, попросту, вентиляционного отверстия. Луч света посылался лампочкой в сорок ватт, вкрученной в чёрный патрон, в углу над раковиной. Раковина покорно принимала холодную воду летом и ледяную зимой, одинаково всхлипывая под шум сливного бачка.
«Изба-читальня» было бабушкиным выражением. Беспристрастное вентиляционное окошко являло свет, выводя фимиамы. Для малой нужды свет и не думали включать, соответственно, зажжённая лампочка была гарантией препирательств между бабушкой и «тем, кто сидит в пруду», то есть, на толчке. Бабушка царила на кухне, снуя между плитой и раковиной: помыть, налить, слить, добавить и т.п.
Читатель – а чаще читательница на толчке начинала ощущать жар сорокаваттной лампочки примерно на той минуте, когда бабушкина кровь закипала патокой. Праздное ли сопровождение естественных потребностей, тайный заговор «паразитов на её шею», или попросту малоприятный запах, - всё вместе взятое наступало мгновенно, как летний шквал дождевой. От первых слов «устроили избу-читальню» до «сколько же можно издеваться, день и ночь, день и ночь!» проходило не больше времени, чем от вспышек молнии до грома. Горе толчковой читательнице, посмевшей возразить или, чего хуже, передразнить грозометательную речь. Лампочка выключалась до того, как туалетная фраза вылетала из окошечка.
Выросши до момента, когда моя рука могла втянуть короткий проводок между патроном и розеткой внутрь окошечка, я отпраздновала триумф. Маленький продолговатый переключатель меня не подводил почти два месяца, послушно превращая тьму в свет когда бабушка отходила от раковины. Однажды, автоматически протянув руку к окошечку как только бабушкины шаги обогнули угол туалетной коробки по направлению к плите, я втащила провод вовнутрь и осеклась. Большой палец правой руки не нащупал привычной коробочки переключателя, промахиваясь и скользя по блестящей на ощупь ленте. Изоляционной ленте, не как-нибудь! Бабушка вырезала переключатель, выбросив его в мусор как аппендикс буржуазного безделья – в туалете. Отныне между патроном и розеткой не было двусмысленности: выдернув штекер из розетки, бабушка неизменно лицезрела меня, вылезавшую из уютной кабинки, как из литературной машины времени, с книгой-уликой, под мышкой. Нельзя сказать, чтобы бабушка была милосердна, скорее можно утверждать, что время, проведённое за книгами в туалете, сократилось ровно во столько раз, сколько раз бабушка приходила домой в дурном настроении, - практически свелось к физиологическому минимуму.
Я отомстила бабушке. Приземистая, она не отличалась грацией, и пожилая её сущность, отозвавшись на физиологическую потребность, дверь в туалет закрывать не трудилась. Бабушкины колени не укладывались в те треть метра, что оставлял унитаз, отстоя от стенки, перпендикулярной двери в туалет. Из неловкого для всех положения, бабушка выходила просто: она закрывала двойную дверь кухонную на крючок. Эта дверь вела в «бабушкину», а по сути, в проходную, большую из двух комнат её квартиры. Выгнав всех, кто мог был в кухне или не дошёл до неё, бабушка накидывала на эту дверь маленький крючок, останавливая движение на то время, сколько она себе позволяла.
Скучая за дверью, я решила разыграть бабушку и, пошарив глазами по комнате, наткнулась на конверт нераспечатанный, не вспомню от кого. Я просунула конверт в щель между створками двери – одна стационарно крепилась к полу и потолку защёлками, а другая, с ручкой под правую руку выходящего из комнаты делала его входящим в кухню, - и легонько поддела крючок. Крючок блямкнул и невесомо снял запрет на неприкосновенность частной жизни во всех её проявлениях. Шум сливаемой воды поддержал поток брани в мой адрес, но я и не подумала обидеться. Наоборот, я заверила бабушку, что не смотрю в её сторону, мне лишь надо было выйти из квартиры. С того момента мы с ней перестали стесняться друг-друга в условностях и выражениях.
Больше всего на свете моя бабушка любила работу. Вполне возможно, она любила что-то и поболее работы, но скорее всего это существовало задолго до того, как мать матери моей стала моей бабушкой. Уходя с любимого места домой, она знала, что дома её ждёт не мёд, а ленивый подросток и нахальный дошкольник, непаханное поле деятельности на кухне да общий вид бытия, не способствующий отдыху душевному.
И, если дошкольник отправлялся рано или поздно спать, подросток не отправлялся никуда, а сновал, вернее, сновала между своей комнатой и кухней – или туалетом, - или между комнатой мамы и её кухней и своей комнатой, как в известном фильме «туда-сюда, туда-сюда», утомляя и раздражая бабушку одним своим беззаботным, по её мнению, бытием.
Продолжение
Часть 1
Возвращаясь из очередных гастролей, маменька моя всякий раз привозила какую-то диковину, а то и несколько.
Всякий раз же, встречая маму с гастролей, мы с бабушкой, уложив моего младшего брата спать, гадали, когда, наконец, она переступит порог нашей кухни.
Наша кухня была двойной: «бабушкина» часть, служившая прихожей, кухней, и туалетом, и «мамина» часть, служившая обеденным столом, детскими купаниями, прачечной, главной «избой-читальней» и политинформационным пятачком. Бабушкина и Мамина кухни разделялись тяжеленной деревянной дверью, подвешенной на рельсу. Проём дверной был вырублен спустя пару лет после того, как мама завладела квартирой нашей соседки, тёти Наташи. У соседки была трёхцветная кошка и свой закуток веранды, огороженный высокой стеной с дверью. Туалета у соседки не было
, она пользовалась дворовым, как мама моя, вплоть до побега в Винницкое музыкальное училище, как её мама и бабушка – вплоть до того самого побега.
Тётя Наташа ушла в лучший из миров когда я пошла в первый класс. Маме несказанно повезло получить право проживания в этой квартире, смежной с квартирой её мамы, моей бабушки. Половицы под дверью были перпендикулярны половицам в обеих кухнях и выгодно отличались светлым цветом. Некрашеные, крепкие доски выглядели неуместно красиво между двумя кухнями. Будто мост под Дамокловым мечом двери, этот деревянный квадрат раздвигал возможности и сближал скандалы нашей ячейки общества.
Роль «малой избы читальни» исполнял туалет, краеугольный камень пространства бабушкиной кухни. Он представлял собой белую прямоугольную коробку с дверью, награждённой щеколдой изнутри. В стенке напротив двери, в двадцати сантиметрах от потолка туалета, было вырезано игривого размера окошко. Окошко исполняло двоякую роль: «луча света в тёмном царстве» и, попросту, вентиляционного отверстия. Луч света посылался лампочкой в сорок ватт, вкрученной в чёрный патрон, в углу над раковиной. Раковина покорно принимала холодную воду летом и ледяную зимой, одинаково всхлипывая под шум сливного бачка.
«Изба-читальня» было бабушкиным выражением. Беспристрастное вентиляционное окошко являло свет, выводя фимиамы. Для малой нужды свет и не думали включать, соответственно, зажжённая лампочка была гарантией препирательств между бабушкой и «тем, кто сидит в пруду», то есть, на толчке. Бабушка царила на кухне, снуя между плитой и раковиной: помыть, налить, слить, добавить и т.п.
Читатель – а чаще читательница на толчке начинала ощущать жар сорокаваттной лампочки примерно на той минуте, когда бабушкина кровь закипала патокой. Праздное ли сопровождение естественных потребностей, тайный заговор «паразитов на её шею», или попросту малоприятный запах, - всё вместе взятое наступало мгновенно, как летний шквал дождевой. От первых слов «устроили избу-читальню» до «сколько же можно издеваться, день и ночь, день и ночь!» проходило не больше времени, чем от вспышек молнии до грома. Горе толчковой читательнице, посмевшей возразить или, чего хуже, передразнить грозометательную речь. Лампочка выключалась до того, как туалетная фраза вылетала из окошечка.
Выросши до момента, когда моя рука могла втянуть короткий проводок между патроном и розеткой внутрь окошечка, я отпраздновала триумф. Маленький продолговатый переключатель меня не подводил почти два месяца, послушно превращая тьму в свет когда бабушка отходила от раковины. Однажды, автоматически протянув руку к окошечку как только бабушкины шаги обогнули угол туалетной коробки по направлению к плите, я втащила провод вовнутрь и осеклась. Большой палец правой руки не нащупал привычной коробочки переключателя, промахиваясь и скользя по блестящей на ощупь ленте. Изоляционной ленте, не как-нибудь! Бабушка вырезала переключатель, выбросив его в мусор как аппендикс буржуазного безделья – в туалете. Отныне между патроном и розеткой не было двусмысленности: выдернув штекер из розетки, бабушка неизменно лицезрела меня, вылезавшую из уютной кабинки, как из литературной машины времени, с книгой-уликой, под мышкой. Нельзя сказать, чтобы бабушка была милосердна, скорее можно утверждать, что время, проведённое за книгами в туалете, сократилось ровно во столько раз, сколько раз бабушка приходила домой в дурном настроении, - практически свелось к физиологическому минимуму.
Я отомстила бабушке. Приземистая, она не отличалась грацией, и пожилая её сущность, отозвавшись на физиологическую потребность, дверь в туалет закрывать не трудилась. Бабушкины колени не укладывались в те треть метра, что оставлял унитаз, отстоя от стенки, перпендикулярной двери в туалет. Из неловкого для всех положения, бабушка выходила просто: она закрывала двойную дверь кухонную на крючок. Эта дверь вела в «бабушкину», а по сути, в проходную, большую из двух комнат её квартиры. Выгнав всех, кто мог был в кухне или не дошёл до неё, бабушка накидывала на эту дверь маленький крючок, останавливая движение на то время, сколько она себе позволяла.
Скучая за дверью, я решила разыграть бабушку и, пошарив глазами по комнате, наткнулась на конверт нераспечатанный, не вспомню от кого. Я просунула конверт в щель между створками двери – одна стационарно крепилась к полу и потолку защёлками, а другая, с ручкой под правую руку выходящего из комнаты делала его входящим в кухню, - и легонько поддела крючок. Крючок блямкнул и невесомо снял запрет на неприкосновенность частной жизни во всех её проявлениях. Шум сливаемой воды поддержал поток брани в мой адрес, но я и не подумала обидеться. Наоборот, я заверила бабушку, что не смотрю в её сторону, мне лишь надо было выйти из квартиры. С того момента мы с ней перестали стесняться друг-друга в условностях и выражениях.
Больше всего на свете моя бабушка любила работу. Вполне возможно, она любила что-то и поболее работы, но скорее всего это существовало задолго до того, как мать матери моей стала моей бабушкой. Уходя с любимого места домой, она знала, что дома её ждёт не мёд, а ленивый подросток и нахальный дошкольник, непаханное поле деятельности на кухне да общий вид бытия, не способствующий отдыху душевному.
И, если дошкольник отправлялся рано или поздно спать, подросток не отправлялся никуда, а сновал, вернее, сновала между своей комнатой и кухней – или туалетом, - или между комнатой мамы и её кухней и своей комнатой, как в известном фильме «туда-сюда, туда-сюда», утомляя и раздражая бабушку одним своим беззаботным, по её мнению, бытием.
Продолжение
◾ Tags:
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
продолжения!!! :))
(no subject)
Re: продолжения!!! :))
(no subject)
(no subject)
(no subject)
у меня бывает, что не могу нащупать некий мосток между событиями и людьми; мне надо отпустить усилия и они сами: персонажи и ситуации выстраивают новые отношения, в точности передающие былое. надеюсь, что в воскресенье, когда буду одна несколько часов, и допишу.